Аферистка в шляпе

Аферистка в шляпе

Мини-повесть, основанная на исторических фактах

(О Миледи из «Трех мушкетеров» А. Дюма)

1. Столик на двоих к чаю

На парапет террасы рядом с горшком герани, облокотилась женщина. Она внимательно всматривалась в даль и казалась статуей.

Синее море слепило глаза. Его соленый вкус был ощутим даже на расстоянии, как и отдаленные звуки  волн, доносившиеся до мраморной террасы. Фиолетовые тени от балюстрады создавали музыкальный ритм. Все замерло. Лишь крики долетающих чаек нарушали тишину, да алая герань звонким аккордом заряжала пространство радостью.

Взгляд женщины напряженно скользил по едва видимой тропинке среди виноградников. Теплый ветерок приносил запах водорослей, мидий и свежей рыбы. На террасе они смешивались с пряными запахами кориандра и базилика в горшечном садике. Чуть дальше, ближе к плетеному из лозы чайному столику, пахло лавандой в горшках, розмарином и мокрым песком.

Стояла сонная тишина южного утра. Синяя гладь горизонта беззвучно пульсировала, исторгая вечную мелодию. На тропинке показалась всадница. Дама возле парапета поправила кружевной чепец и облегченно вздохнула: «Едет!»

 Шел 1825 год. Благословенная крымская осень растворялась в ярком солнце. 

Двухэтажный дом барона Боде – директора училища виноградарства и виноделия, был расположен на возвышенности, откуда открывался вид на его виноградники с боковой стороны терассы. С фасадной стороны дома было видно море и часть тропинки. Именно там — на просторной террасе, мадам Боде Мария Александровна принимала редких гостей, приезжающих в Судак. Общество маленького поселка не радовало сюрпризами. Поэтому каждое новое лицо воспринималось, как подарок судьбы в этом замкнутом местечке и вызывало неподдельный интерес среди жителей.

Мадам Боде повезло. В последнее время к ним зачастила эта активная старушка – графиня де Гоше де Круа. В начале зимы она поселилась в Гурзуфе у подножья горы Аю-Дага в маленьком домике, но затем сразу же переехала в поселок Эски-Кырым, где сняла дом, а теперь хотела приобрести виноградники у ее мужа и переехать в Судак. Она была француженка и общение с земляком – ее мужем и их четой, было для графини «огромным счастьем», как она выразилась при их первой встрече.

Заметив мчащуюся всадницу, мадам Боде радостно встрепенулась. Столик на двоих к чаю  уже был накрыт на террасе, и баронесса направилась к входу встречать гостью.

Поправив кружева чепца, волнами спускающегося на плечи, мадам Боде налила лавандовый чай графине и предложила попробовать соленые кренделя, которые испекла ее кухарка.

— Как вкус моря, улыбаясь, похвалила выпечку престарелая дама, и ее лицо осветила обворожительная улыбка, обнажив белые, ровные зубы.

            Графиня была среднего роста, изящна и стройна. Ее выправка аристократки — привычка такая же завидная, как и у офицеров, вымуштрованных с детских лет учителями фехтования и танцев. Высокий лоб красивой формы выдавал недюжий интеллект. Скулы и огромные веки делали лицо скульптурным и незабываемым, а зеленовато-серые глаза, похожие на море, завораживали и оживляли лицо. Все это отметила про себя мадам Боде при их первом знакомстве. «Нет, мадам не похожа на старуху, о которой столько говорят. Она дама света, не имеющая возраста», – с удовлетворением отметила про себя хозяйка дома.

            Мария Александровна обратила внимание на редингтон гостьи из невзрачного, но дорогого сукна качественного кроя, застегивающегося на дутые ажурные серебряные пуговицы. Бархатный барет с эгретом из страусовых перьев, был украшен крупной камеей, скрывая седые волосы. Общий вид  графини был неброским, но элегантным и дорогим, включая кружевные перчатки, маленький зонтик от солнца, веер из перьев и ридикюль, с которыми она не расставалась.

«В молодости эта дама была красавицей», — подумала про себя мадам Боде, разглядывая свою собеседницу.

О графине ходили странные слухи, которые та не отрицала, но и не подтверждала. «Кто она и как оказалась в Санкт-Петербурге? » — Все эти вопросы и тайны, связанные с  престарелой француженкой будоражили воображение госпожи Боде. Чего только стоит ее дружба с миссионеркой и прорицательницей баронессой Юлианой Крюднер!

«Странно, почему-то ее лицо кажется мне знакомым», — кольнула неожиданная мысль и Мария Александровна прищурившись, внимательно посмотрела на гостью.

— Не хотите ли еще чаю, графиня? И попробуйте это миндальное печенье с корицей. Уверяю Вас, в Санкт-Петербурге и в Париже Вы такого не кушали! Вы ведь из Парижа, надо полагать? – На правах хозяйки дома баронесса была вправе задавать общепринятые вопросы.

Однако при этом вопросе ее гостья слегка напряглась и госпожа Боде заметила, как ее и без того ровная спина, выпрямилась еще сильнее, значительно отделившись от спинки кресла.

— Да, Вы правы, дорогая. Я жила в Париже и в Лондоне. В Санкт-Петербурге оказалась  в двенадцатом году перед вхождением Наполеона в Россию, и была любезно принята местной аристократией. Если бы не камеристка императрицы Елизаветы Алексеевны, эта англичанка Бирч, я и сейчас бы жила еще там. Уверена, это она донесла на меня, как все англичане, ненавидящие французов. – Графиня сделала паузу, затем — глоток ароматного чая и продолжила рассказ:

— Пришлось задуматься о месте моего официального проживания. В противном случае, механизм бумажной волокиты проглотил бы меня. – Графиня снова отпила чай из чашки и, сощурившись,  посмотрела вдаль, любуясь переливами моря. Ее взгляд казался спокойным, как зеркало, отражающее с безразличием окружающее.

— Через влиятельных друзей, мне удалось добиться аудиенции у царя Александра Первого, и даже получить вид на жительство. – Однако холодная столица все же не прельщала. Царь рекомендовал сухой климат Крыма. Для моих костей это разумно. – Мадам де Гоше,  держа фарфоровую чашку элегантно — двумя пальчиками за ушко, задумчиво улыбнулась. — Поэтому, благодаря баронессе Юлиане Крюднер и ее миссионерской деятельности, я оказалась в составе экспедиции, направляющейся в Ваши благословенные края. Признаться, тогда я не думала о постоянном месте жительства и хотела вернуться в Петербург. Для меня эта поездка, скорее всего была лишь экскурсией.

Графиня сделала еще глоток уже остывшего чая и снова задумалась, глядя за горизонт, туда, где море страстно сливалось с небом.

            — А что же было дальше? – нетерпеливо спросила баронесса Боде, желая узнать продолжение истории.

— Дальше? – Графиня словно очнулась от полусонного созерцания морской дали. – Баронесса Крюднер умерла от рака в самом праздничном месте Крыма — Карасубазаре, где экспедиция остановилась на зимовку. Однако судьбе было угодно, чтобы я следовала далее. В дороге меня представили княгине Голициной, которая так же помогала организовать эту экспедицию. Мы подружились. Когда затея Анны обратить крымских татар в православие потерпела крах, какое-то время я жила в Кореизе — крымском поместье княгини. Признаюсь, море, скалы и чудесный климат этих мест произвели на меня неизгладимое впечатление. Я поняла, что хочу жить на этой древней земле. Хочу выращивать виноградники и делать собственное вино. Это придало бы смысл моей однообразной жизни вне двора и заменило бы балы и светские развлечения.

— О, дорогая графиня! А ведь я ничего не знаю о Вас. Вероятно, Вы были очень красивы в молодости и служили украшением французского двора до этой ужасной революции. Возможно, Вам грозила опасность и Вы бежали из Франции, как и моя кузина? Прошу Вас, расскажите. Порадуйте интересными историями мою скучную жизнь!

            Графиня посмотрела на собеседницу, — стремление той к новым впечатлениям было искренним. Легкая улыбка с примесью брезгливости мимолетно коснулась губ престарелой француженки, чтобы незаметно исчезнуть. Выразительные глаза, в которых угадывалась необузданная энергия, смеялись. Графиня Гоше прикрыла лицо веером и отвела взгляд в сторону, чтобы случайно милая хозяйка не поняла ее истинное  отношение к себе.

— Опасность действительно угрожала любому, кто был не плебей. Мы с мужем бежали в Лондон, и там я жила долгое время, — до его смерти. А что касается двора и развлечений, мадам, позволю себе с Вами не согласиться. С возрастом понимаешь истинную ценность жизни. И единственное, что просишь у Бога, чтобы тебя оставили в покое.

— О-о, как я Вас понимаю! Когда мой муж готовился  к открытию винодельного училища и должен был приехать сам губернатор и другие высокопоставленные особы, столько было суеты! Как я устала тогда от всего этого! Как болели мои нервы! Врач прописал валериану и чаи из лаванды и мяты. До сих пор пью их и только сейчас немного успокоилась. – Мария Александровна закатила глаза вверх и тяжело вздохнула.

            На несколько минут мадам Боде замолчала, отхлебывая чай из блюдечка и вкушая варенье. Ее лицо стало грустным, словно она долго плакала. Однако уже через минуту, баронесса щебетала так, словно и не было печальных воспоминаний. Неожиданно Мария Александровна замерла и непозволительно долго снова стала всматриваться в лицо гости.

— Ах, но кого же Вы, мадам, мне напоминаете? Позвольте вспомнить! О-о, никак не могу.

Графиня опустила глаза. Смущенно поправив барет, и, проведя изящной рукой по перьям, трепетавших на ветру, словно разглаживая их, она перевела разговор на тему о виноградниках, — главную цель своего визита.           

2. Таинственная шкатулка

Так они провели время до полудня. Затем баронесса, ссылаясь на жару, отвела гостю в небольшой сад, состоящий из инжирных и персиковых деревьев, что рос с северной стороны дома, — отдохнуть в тени на кушетке. Графиня взяла сумочку — кожаный ридикюль, украшенный серебряными и перламутровыми вставками, с которым не расставалась. Он был тяжелым и в очертаниях ридикюля, как заметила баронесса, явно прослеживался прямоугольный предмет. «Шкатулка… — подумала Мария Александровна. — Графиня всегда ходит с этим ридикюлем. Ведь не зря люди говорят о синей таинственной шкатулке!»

Через час хозяйка вышла в сад посмотреть, проснулась ли ее гостья. Графиня сидела на кушетке и в ее руках, действительно, была синяя бархатная шкатулка. Она поспешно закрыла ее. Баронесса успела заметить три серебряные королевские лилии сверху.

— Какая красивая вещица! – воскликнула она. – Что в ней? – Вопрос был непосредственный и неприличный, но баронесса Боде спохватилась из-за своей бестактности лишь после того, как задала его и тут же, смутившись, извинилась.

— Не извиняйтесь, это вполне нормальное женское любопытство, – с улыбкой сказала графиня. – Я всегда ношу с собой карты Таро, чтобы в любой момент можно было их раскинуть. Они никогда не обманывают меня, в отличие от людей. Всегда – верный и надежный советчик. Хотите, погадаю Вам? —  и она снова открыла шкатулку.

Мария Александровна действительно увидела в мешочке из зеленой парчи карты, которые графиня извлекла и показала. Карты были старинные. Однако мадам Боде была суеверна и к подобным вещам относилась с осторожностью. Поблагодарив графиню, она любезно отказалась, еще раз извинившись за свое любопытство.

              Когда барон де Боде, Александр Карлович вернулся, подошло время обеда. По традиции в семь вечера накрыли овальный стол на той же просторной террасе. Ближе к стене дома, окруженный деревьями в кадках, этот уголок был уютным. Дополнительный комфорт создавал диванчик с подушками и кресла.

            Барон угощал только своими винами, гордясь длинными погребами и винодельней. Он заставил графиню продегустировать несколько сортов. К его удивлению, она прекрасно разбиралась в винах. Как лучшие ценители, обладала тонким вкусом, замечала малейшее изменение цвета и запаха.

            Во время разговора о виноделии, баронесса попыталась уговорить графиню остаться и отдохнутаь, а завтра осмотреть виноградники. К радости Марии Александровны гостя с благодарностью согласилась.

3. Прогулка к Генуэзской крепости

После позднего завтрака, дамы решили совершить небольшую прогулку вдоль моря к Генуэзской крепости. Барон согласился сопровождать их, так как на обратном пути, в сумерках всякое могло случиться. Например, можно было споткнуться о камень и подвернуть ногу. Другие приключения в этом тихом местечке вряд ли могли произойти.

Дамы набросили манто, шали и взяли трости. Сумерки абрикосово-розовым вареньем вязко и сладко накрыли даль. Однако пока они спускались к морю, погода изменилась. Волны усилились, ветер стал жестче, принося из его глубин едкий запах темных водорослей, дохлой рыбы и гниющих малюсков, выброшенных на берег. Море казалось серо-зеленым, с черно-синими полосами, пересекающими его бескрайнее пространство. И лишь белые кружева волн, да отдельные всплески лососевого цвета на его поверхности, напоминали о красоте растворившегося заката.

Тревожно кричали чайки. Время от времени они кидались в волны и, поймав добычу, поднимались ввысь, дразня ею завистливых сородичей. Плоскодонки с облупленной краской, с проступающей солью на бортах, сонно покачивались у берега.  Казалось, что они запутались в рыбацких сетях. Привязанные к сваям или, вытащенные на берег, лодки спали, видя морские сны.

Пройдя метров семьдесят вдоволь моря, барон де Боде предложил свернуть на улочку, выводившую их ближе к крепости. Величественно возвышаясь, как огромный ползущий дракон по горе Дженевез-Кая, крепостная стена с двадцатью башнями, воротами и развалинами донжона, была словно вырезана искусным художником, и ее темный силуэт резко выделялся на розово-персиковом небе. Стена была символом Судака, видная из всех его точек и далеко за его пределами.

Однако манили к себе путешественников детали и постоянно менявшийся ракурс вида древней крепости.

— Знакомый старый татарин, живущий в этих краях уже  около ста лет, рассказал мне легенду, слышанную им еще от старожил этих мест. Они рассказывали, что еще до генуэзцев, которые называли город «Солдайя», и власти Османского султана, эту крепость построили аланы. На ее основании уже достраивали другие. – Барон Александр Карлович, опершись на трость, любовался крепостью, поднимающейся ввысь. Затем, открутив позолоченный набалдашник, достал из полого отверстия трости узкую бутылочку коньяка и сделал глоток.Издав «Уф-ффф» и, сильно втянув воздух несколько раз расширенными ноздрями, довольный, он обернулся к спутницам:

— Надеюсь, у дам нет желания подниматься на самую вершину крепости? – Получив утвердительный ответ, группа продолжила путь. 

Пройдя через пилоны ворот, они стали подниматься вверх вдоль стены. Подавая дамам руку, барон был галантен и внимателен. Александр Карлович пытался занять женщин разговором, особенно гостью – эту престарелую загадочную даму, лазающую по горам, как дикая коза, о которой до него смутно доходили разные слухи. Например, что поселившись в одиноком однокомнатном домике – единственном на берегу моря  от Гурзуфа до горы Аю Дага, она занялась контрабандой, взяв под контроль все черноморское побережье.

Разные люди говорили о том, что по ночам к той лагуне приплывают таинственные фелюги, из которых появляются морские пираты и едва заметной тропой пробираются к Чертовому домику графини, окно которого всегда светится во тьме, словно маяк. Говорили, что она ездит только верхом, с двумя пистолетами за поясом и никогда не расстается с ридикюлем. «Хотя последнее – полная ерунда, – подумал барон и усмехнулся. — Все женщины ходят с этими модными кошельками на ручке. Не забыть спросить у жены, на чем приехала графиня», — подумал Александр Карлович и поморщился от этой мысли. Ему не нравилось, что и  он поддался всеобщему любопытству.

— Как Вы, мадам, обосновались в Эски-Кырым? Если не брать во внимание его безлюдность и цыган, то лучшего климата не сыскать на всем побережье. Разве что селение Ялта могло бы соперничать с ним.

— Да, Агармыш – наш защитник. Эта гора создает ароматную, теплую атмосферу, наполненную запахом степных трав, которая так мне нравится. А старинные Медресе и мечети разнообразят убогую архитектуру и вносят своеобразный колорит. Мне нравится. Дом в полном моем распоряжении. Хозяева не тревожат. Да и бывший сосед – Густав Олизар, часто ко мне наведывается.

— Вот как?! – Удивленно воскликнул барон. Он много слышал об этом поляке — скандальном поэте. Здесь, в Южном Крыму он скрывался от света, получив отказ от Марии Николаевной Раевской, руки которой безуспешно просил. Однако несчастному влюбленному неожиданно повезло: за два серебряных рубля он купил четыре десятины прекрасной земли у подножья Аю-Дага. «Во истину – не везет в любви, повезет в богатстве» — подумал Александр Карлович, рассматривая драконий гребень «уползающей» вверх стены.

— Все же я  хочу жить на берегу моря в Судаке и делать мускатное вино собственного изготовления. Мне кажется, у меня получилось бы. – Графиня остановилась, и ее голова наклонилась вниз, словно она что-то увидела под ногами. Потом спокойно посмотрела на барона и улыбнулась. — С детских лет я видела, как созревает виноград и как отжимают вино загорелые парни мускулистыми ногами…

— У Вашей семьи были виноградники? – Барон снова был удивлен.

— Да. Когда-то, очень давно. Я была тогда ребенком – маленькой девочкой с длинными золотистыми волосами и венком из лилий. Я очень любила эти цветы. Особенно три лилии…  и розовый виноград, похожий на полудрагоценный агат.

— Много было у Вашей семьи виноградников, мадам? – Но его вопрос затерялся среди башен крепости. Графиня не слышала его. Ее взгляд был устремлен в никуда.

4. Фарфоровая кукла, гвардейцы и черная вуаль

Барон повторил свой вопрос:

— Мадам, много было у Вашей семьи виноградников?

Глаза графини де Гоше стали словно застывшими, темными, пугающие своей глубиной, как изменившее цвет море перед бурей. Казалось, что она не расслышала вопроса барона. Престарелая дама смотрела куда-то мимо Александра Карловича, не видя его. Перед ее внутренним взором был иной осенний день. Солнечный, сиренево-розовый, изменивший жизнь ее семьи и ее — раз и навсегда. Из-за этого единственного дня она превратилась в другую девочку, потом – другую девушку и …женщину. Какой бы она могла быть, если бы не злополучный приезд королевских гвардейцев в их имение? Почему-то она никогда прежде не задавала себе этого вопроса. Незабываемые сцены того ужасного дня промелькнули перед ее глазами так живо, словно это было вчера.

            Графиня вспомнила, как в страхе прижалась к теплой большой кормилице, уткнувшись лицом в ее белый накрахмаленный фартук. Она смотрела на военных,  скрутивших руки ее отцу, как преступнику. Гвардейцы короля уводили его, грубо толкая прикладом винтовок сзади. Он оглядывался, словно прощаясь. Будто в последний раз смотрел на жену и пытался улыбнуться дочери. Она его больше никогда не видела.

Мать – в темно-синем шелковом платье с тонкой талией, стянутой нательным корсетом, казалось, едва держалась на ногах и в любой момент готова была упасть в обморок. Горничная дала ей нюхательные соли и принесла стакан воды. Однако это не помогло. Мать все же упала без сознания, но все были настолько оглушены тем, что сказал офицер, что не сразу это заметили. Никто не подбежал к ее матери. Только она – маленькая девочка, не понимавшая, что происходит, но как животное чувствовавшая беду, стала тормошить маму и просить ее очнуться.

Потом кормилица причитая, объяснила ей, что у них больше нет замка и поместья. Нет  ничего. Теперь они  — нищие и неизвестно что будет с ними, потому что отца – высокородного графа, забрали как преступника гвардейцы короля.

— Запомни, дорогая, Бурбоны и все короли — твои злейшие враги. Твой отец был святым и заступался за бедных. Вот они его и забрали. Но я вас не оставлю! – вытирая слезы, говорила кормилица, полными руками прижимая ее к себе. От нее все так же пахло корицей и белым хлебом.

            Оставила. Девочка, любившая венки из белых лилий, не простила кормилице этого предательства так же, как и всем остальным – тому злому офицеру, солдатам, королю и Бурбонам. Только со временем она поняла – мать была права, ведь им самим было нечего есть, и кормилица, вытирая глаза краем передника, ушла к родне в деревню, а ее мама графиня – стала гувернанткой.

            Навсегда девочка запомнила бледное, беспомощное и красивое лицо матери, когда офицер – поджарый, как легавая, с длинными соломенными усами и черными маленькими глазками крысы, сверлящими все вокруг, забирал дорогие платья матери из ее шкапа.

— Они Вам больше не потребуются, мадам. – Сказал он, предупредив ее молчаливое движение к шкапу, выставив ногу и положив руку на пистоль. Графиня словно хотела защитить свои личные вещи, но тут же остановилась и, отступив назад, лишь сильнее побледнела. Она почувствовала хрупкость матери. Подбежала и обняла ее.

            Запомнился еще один момент того длинного и очень печального дня, словно окутанного в черную длинную вуаль. Однажды такую мама надела на похороны бабушки…  Уже уходя, офицер случайно бросил свой жадный взгляд на пуф в гостиной, на котором лежала ее кукла из фарфора, с настоящими волосами, в шляпке, украшенной кружевом и цветами. На секунду он остановился, смотря ничего не выражающими глазами на куклу. Потом уверенно направился к пуфу, схватил куклу и грубо, поспешно стал засовывать ее в сумку, висящую у него с боку на ремне. Кукла не помещалась. Ее шляпка упала, а волосы растрепались. Не выдержав, она вырвала свою маленькую ручку из большой  и доброй руки кормилицы, сорвалась с места и, мгновенно оказалась возле офицера. Все произошло молниеносно.

Маленькая девочка вцепилась в свою куклу и вырвала ее из сумки, отскочив затем, как животное, на безопасное расстояние. Она посмотрела на офицера исподлобья и упрямо сказала: «Моя кукла! Не отдам!» И внезапно этот бесчувственный человек, привыкший безжалостно убивать, понял, что да, она не отдаст. Его рука непроизвольно потянулась к пистолю, но кормилица опередила его движение. Как тигрица, она бросилась к своей воспитаннице и закрыла ее своим телом.

— Месье! Вы ведь не будете убивать ребенка из-за игрушки, ведь тогда Вам придется убить и меня, месье! – она вся дрожала и слезы двумя ручьями текли из ее глаз.

            Офицер вскользь посмотрел на застывших гвардейцев, стоявших рядом с округлыми глазами и наблюдающих за этой сценой, сплюнул на пол, выругался и, сказал, что у хозяев и челяди есть два дня собрать узлы и уйти из поместья. После этого он и гвардейцы покинули замок.

Черный, черный день, начавышийся с нежного утра, молитвы, бархатной розы в вазочке и гратен с хрустящей корочкой и клубничным вареньем, тянулся долго. Казалось, он никогда ни кончится. Даже когда наступило утро следущего дня – солнечное, в голубой дымке, слегка прохладное, но по-прежнему раскрашенное оттенками радости предстоящего дня, светящееся прозрачными виноградинками и пахнувшее медом и левкоями, она подумала, что ничего не изменилось. Все, — как прежде. Но зайдя в комнату матери, где так же стоял открытым пустой шкап, лежал опрокинутый стул, а графиня лежала, не в силах подняться с кровати, девочка поняла, что вуаль – эта черная, длинная, кружевная мамина вуаль, неожиданно стала бесконечной  и закрыла собой не только наступивший день, но и все последующие. Все дни в ее жизни. Она села на пол и заплакала.

— Графиня, мадам, с Вами все в порядке? – Барон с тревогой смотрел на немолодую, но еще полную сил изящную женщину, неожиданно застывшую, как каменный древний столб в виде фигуры на перекрестке крымских дорог.

— Да, спасибо, все хорошо. Так, нахлынули воспоминания детства. Вспомнила о виноградниках в нашем имении.

— Бывает. – С пониманием откликнулся барон.

— О-о, как это понятно, дорогая! Иногда на меня тоже нахлынут воспоминания, и я ощущаю себя маленькой девочкой в кружевном платьице и почему-то вспоминаю Рождество, родителей, подарки, которые они мне дарили и особенно — большую куклу, о которой я мечтала. Мой отец и мать до сих пор живы и балуют меня, словно я все еще их дитя! Как было тогда прекрасно!

— Да, было прекрасно. – Согласилась графиня де Гоше, нахмурив лоб и усмехнувшись одним уголком рта, и баронесса заметила, что складка у ее рта стала как шрам. Затем они снова стали подниматься вверх вдоль стены Генуэзской крепости.

            Чувствуя себя ответственным за гостеприимство, барон решил переменить тему и заодно получить ответы на интересующие его вопросы.

— Э-э, графиня, Вас не угнетает безлюдность поселка? К сожалению после присоединения крымской территории к Росси в четвертом году, все местные жители уехали. Остались лишь цыгане и горстка отщепенцев.

— К счастью, мой бывший сосед — поэт, о котором я уже рассказывала, страдающий из-за неразделенной любви, способен заменить все высшее общество. В свое время он купил дикую территорию, а теперь – хозяин большого имения, где цветут розы и его рифмы. А если Вы, барон, имеете в виду редких контрабандистов, промышляющих в этих краях, то уверяю Вас, я метко стреляю.

-Хм-ммм, — задумчиво произнес барон и глубокомысленно повторил — хм-м. Вот как!

Продвигаясь не спеша вверх, дамы во главе с бароном любовались крепкими прямоугольными башнями Святого Климента и Криско. Они выделялись темными зубцами на фоне розовато-сизого неба, словно подсвеченного янтарем. Баронесса восторгалась самой высокой Девичьей башней Консульского замка и донжоном второго яруса, где жил правитель города. Остановившись передохнуть, — рассматривали сохранившуюся мечеть Падишах-Джами с голубым куполом, еще в хорошем состоянии, и армянскую средневековую церковь, но не стали подниматься дальше.

Сумерки поглощали видимые очертания стены. Дул северо-западный ветер. Море стонало, облизывая подножье кораллово-бежевых скал, где гордо возвышались руины крепости, и дамы предусмотрительно решили вернуться.

5. Купидоны, розы, пастушки

В гостеприимном доме барона, графиня де Гоше подошла к балюстраде террасы и окинула взглядом вечерний пейзаж. К ней присоединилась хозяйка дома, успевшая сменить дорожный костюм на домашнее платье. Шум грохочущего моря доносился сюда, уже не пугая, а ветер, принесший тревогу дочерей моря – прекрасных дев с рыбьими хвостами,  норовил сорвать шляпы с женщин, чтобы задобрить русалок. Море казалось бы абсолютно черным, если бы ни танцующая Луна и редкие звезды из-за туч.

— Как Ваше самочувствие графиня? – поинтересовалась баронесса. – Сегодня на прогулке Вы показались мне уставшей.

—  Увы, в отличие от моего Духа тело уже предает меня и стремиться жить в унисон с природой. Организм почувствовал надвигающийся шторм и решил расслабиться.

— Завтра снова будет солнце.

— Так сказала моя мать, когда мы покидали наше поместье. – Словно в раздумьи произнесла графиня.

— Покидали поместье? А какая была тому причина? – баронесса выпрямившись, но опираясь на прохладный мраморный парапет, застыла на месте с неподдельным удивлением и сочувствием на лице.

— Ах, не стоит, мой друг, предаваться воспоминаньям, тем более, что хорошее – не вернуть, а плохое лишь испортит  настроение. Предпочитаю смотреть вперед и наслаждаться тем, что имею сейчас.

— Как хорошо Вы сказали, дорогая! Сейчас самое время перекусить после прогулки, и я уже отдала распоряжения. Прошу в столовую, графиня.

             Наслаждаясь инжирным вареньем и чаем из роз, дамы вели неторопливую беседу, к которой время от времени подключался барон. Он просматривал «Еженедельник» и курил трубку. Графиня достала из ридикюля свою – резную, из слоновой кости и, набив ее каким-то зельем, с наслаждением раскурила, распространяя благовоние на всю комнату.

— Графиня, Вы были знакомы с графом Калиостро или, может быть, что-то слышали о нем? Я считаю его самой загадочной личностью прошлого столетия. Кажется, сейчас он отбывает пожизненное наказание в римской тюрьме Святого Ангела. – На чистом лбу баронессы, появились едва обозначившиеся борозды. – Ходили слухи, что он каким-то образом был причастен к той знаменитой афере с ожерельем, если Вы знаете.

— Конечно знаю! Ведь два года только об этой краже и говорили. Похищение ожерелья Марии-Антуанетты назвали кражей века, — с безразличием и легкой усталостью ответила графиня Гоше.

— Если не ошибаюсь, суд подозревал в этом Жанну де ла Мотт? Моя кузина писала мне из Лондона, что аферистке удалось бежать из Бастилии, из которой нет дороги назад. Это правда?

— Да, насколько я помню. – Сухо ответила графиня. – Ее любовнику – светскому льву  Рето де Вилетта пришлось хуже. Его пожизненно отправили на галеры.

— Ожерелье так и не было найдено?

— Кажется, нет. Ла Мотт остановилась с мужем в Лондоне и там издала свои мемуары, наделавшие столько шума.

— Кузина мне писала, э-ээ, что изображенная непристойно в мемуарах королева Мария Антуанетта была ужасно оскорблена. А со временем эта рукопись и обнародованная стоимость ожерелья послужили толчком к революции. Еще говорили, что де ла Мотт шантажировала своими мемуарами королевский французский двор. Так ли это?

— Не стоит верить всему, чему говорят. – Графиня задумалась на минуту. Поднеся к глазам чашку для чая из тончайшего фарфора, который пропускал свет, она словно играла им, поворачивая  разными сторонами. Потом, грустно улыбаясь, рассматривая рисунок на чашке, задумчиво сказала:

— Купидоны, розы, пастушки… Смотря с какой стороны посмотреть. Вот с этой стороны чашки видна только стрела… — Графиня, казалось, не слышала слов баронессы, витая мыслями где-то далеко. Потом, словно очнувшись, быстро посмотрела на ожидавшую ответа мадам Боде, и ответила невпопад:

— Нет, граф Калиостро не был причастен к этой краже века. Это был человек чести, огромных тайных Знаний, истинный ученый и философ. Обладал большими надприродными способностями. Другими словами, он был – великий маг. Эликсир молодости в виде алхимии Духа и тела, который он предлагал этим богатым невеждам был им недоступен. Все жаждали таблетку или настой, а это было нечто другое – духовная работа над собой. Граф пришел в этот мир слишком рано или наоборот – поздно. – Она вздохнула и снова втянула в себя дым трав из резной трубки.

Помолчав, графиня де Гоше добавила:

— Это из-за него умерла королева и произошла революция. Граф Калиостро проклял ее, власть и Бастилию, когда покидал Париж.

— В самом деле? Действительно, Бастилию разрушили, а королеве…

— Отрубили голову. – Закончила за хозяйку графиня. — Между нами говоря, она это заслужила. А ожерелье, заказанное Людовиком Пятнадцатым для мадам дю Барри, которую она презирала из-за низкого происхождения и искренней любви короля, ей так и не удалось получить.

            Баронессе показалось, что на секунду приятное лицо графини сменило другое, похожее на маску Сатира. Она тут же постаралась сменить тему. Однако барон, словно только теперь почувствовал вкус к беседе, спросил, пыхтя трубкой:

— Дорогая графиня, уверен, что Вы слишком обеляете, как графа Калиостро, так и Ла Мотт. Они оба — аферисты. Из достоверных источников знаю, что муж Жанны де Ла Мотт, некий граф Николя де Ла Мотт, офицер гвардии, уехал раньше в Лондон и там стал продавать бриллианты, вынутые из ожерелья еще в Париже. Стоимость их почти в два миллиона ливров. Ошибка графини – его жены и компаньонки по краже в том, что она слишком понадеялась на себя и медлительность следственной королевской комиссии. Но ее быстро схватили и поделом ей! Заклеймили на площади, как простую воровку. Говорят, что она так извивалась, что палач случайно поставил ей «лилию» на грудь, а потом только, как и полагается — на плечо. Так что, ее заклеймили дважды.

— Кузина писала, что аферистка была красивой. Еще описывала это ожерелье, рисунок которого был на листовке, и их разбрасывали повсюду в Париже, — добавила баронесса.

— Наверное, они думали, что если бы кто-нибудь нашел его, то поторопился бы отдать! – Усмехнулась мадам де Гоше.

— В этом я с Вами согласен, графиня! – рассмеялся Александр Карлович.

— Предприимчивый человек сделал бы с ним то же, что и супруг Ла Мотт.

— Я видела изображение ожерелья на рисунке, присланным кузиной и, ах, — тихо вздохнула баронесса, закатив глаза вверх, — оно великолепно, поверьте мне. Шестьсот штук бриллиантов  — на две с половиной тысячи карат! Шею сначала обвивают крупные бриллианты, затем они спускаются тройкой полуовалов с подвесками в виде алмазных слез. Вниз на грудь ложатся четыре бриллиантовые ленты, украшенные на концах кистями из россыпи бриллиантов, схваченных сапфировыми бантами. А две ленты в центре груди соединены большим аграфом невиданной красоты в виде восьмилепесткового цветка. – Голос баронессы звучал настолько сладко, с придыханием, словно она рассказывала волшебный сон, приснившийся и исчезнувший, как эфемерный божественный сгусток.

— Дорогая, ты рассказала так великолепно, будто сама держала ожерелье в руках. – Барон посмеивался, пыхтя в трубку.

— Если бы я держала его в руках, то видит Бог, никогда бы не посмела разобрать такое ювелирное совершенство на составляющие камешки ради выгоды. И как рука поднялась у того, кто это делал?

 Графиня посмотрела на баронессу, и устало, элегантно отставив руку с трубкой в сторону, хриплым голосом сказала:

— Мой милый друг. Вы забываете, что тем, кто разобрал его на части, угрожали пожизненным заключением. Думаю, что на их месте Вы так же выбрали бы свободу, а не тюрьму.

— Безусловно, Вы правы, графиня. Дамы, я кланяюсь и удаляюсь. Завтра мне идти на службу. Спокойной ночи. — Барон приложился к ручкам дам и исчез за бархатной портьерой, прикрывающей двери.

Графиня докурила трубку, и какое-то время еще сидела с бокалом вина, любуясь через открытые двери столовой волнующимся морем, бледным ликом Луны и звездами, похожими на бриллианты из ожерелья королевы. «Нет. Звезды красивее» — подумала она, усмехнувшись.

Мария Александровна налила себе еще чаю. Она была задумчива и время от времени незаметно разглядывала лицо гости. Не выдержав, баронесса в который раз задала вопрос, озвучив свои мысли:

— Смотрю на Вас, дорогая графиня, и все думаю – кого Вы мне напоминаете? Однако, время позднее, — и она сладко зевнула, прикрыв рот рукой. – Идемте спать, мой друг.

  6. Солнце, ящерицы и граф Калиостро

На следующее утро дамы отправились на прогулку в сопровождении горничной. А заодно присмотреть поблизости домик для графини. Несмотря на то, что осмотр виноградников откладывался, решение графини де Гоше переехать было незыблемым, как скала. Баронесса, в хорошем настроении и бархатном рединготе с перламутровыми пуговичками, приподняв поля капора, подставляла свое лицо ласковым лучам солнца.

— Видите, дорогая графиня, сегодня, как я и говорила – снова солнце!

            Графиня де Гоше поморщилась.

— До обеда. – Коротко ответила она. – Посмотрите на черные тучи над горизонтом. Ближе к вечеру снова погода испортится. Да и колено мое согласно со мной. Осень.

— Бархатная осень, дорогая. – Мария Александровна улыбалась, втягивая ноздрями благоухающий воздух, настоянный на сухих травах, спелых плодах и соли моря.

— Возможно, огорчу Вас, мой друг, но даже за бархатной осенью приходит Зима. Для меня это слово равносильно другому – Смерть.

— Ах, полно, дорогая графиня! Что за черные мысли! – Лучше посмотрите на тот домик, утопающий в зелени винограда. Его сдает пожилая вдова генерала. У нее есть инжирный сад, где нашлось место и розам. Милое место!

            Графиня де Гоше явно была не в духе. Она лишь мельком взглянула на дом, остановилась и, опершись на прогулочную трость с серебряным набалдашником в виде головы утки, сразу же перевела взгляд на пейзаж его окружающий. Затем внимание престарелой дамы привлекли ящерицы, греющиеся на большом камне возле тропинки. Она остановилась, молча наблюдая за ними. После паузы произнесла:

— Сколько в жизни ненужных встреч, слов, дел, страстей и вещей. Увы, понимаешь это только с возрастом, когда принадлежишь лишь себе. Оказывается, тебе только и нужно, что погреться на солнышке, как этим ящерицам. Именно это и есть самая большая ценность в мире. —  Лицо графини было словно застывшая маска.

Чтобы как-то отвлечь свою гостью от мрачных мыслей, Мария Александровна вспомнила вчерашний разговор.

— С вечера я вся во власти Ваших воспоминаний о графе Калиостро и краже ожерелья. Вчера едва уснула. Вся эта история интригует, ужасает и восхищает одновременно! По крайней мере – меня. Будете ли Вы так любезны, графиня, удовлетворить мое любопытство и ответить мне еще на несколько вопросов? – Искренность сказанного подтверждали широко распахнутые глаза баронессы, смотревшие на старшую спутницу. Та усмехнулась и кивнула головой в знак согласия.

— Правда ли, что граф Калиостро мог вызывать духов? Кузина писала о странных событиях, происходящих в районе Марэ в особняке графа по улице Сен-Клод. И действительно ли кардинал Роган сделал графа своей правой рукой – советчиком, даже в интимных вопросах? Еще в Париже говорили о любовной  связи графа с этой…де Ла Мотт. Слышали ли Вы что-нибудь об этом?

— Отвечая на Ваш последний вопрос, скажу, что возможно, они были знакомы, так как вращались в одних и тех же высших кругах. Об остальном не мне судить. Что касается первых двух вопросов, кардинал де Роган, как и все мечтал получить от графа Элексир молодости. Поэтому он приблизил его к себе, дав свое покровительство. Его Высокопреосвященство советовался с маэстро по самым разным вопросам и всегда получал достойные ответы. – Графиня нагнулась и оторвала стебелек стелющегося чабреца. Растерев пальцами мелкие листики, она с блаженством втянула в себя его резкий, опьяняющий аромат. Всматриваясь вдаль, за горизонт моря, она продолжила свой рассакз.

— С момента появления Калиостро в семьдесят пятом году, весь Париж мечтал о встрече с магом. В городе везде торговали его портретами с надписью: «Друг человечества. Каждый его день отмечен новыми благодеяниями». Поэтому неудивительно, что граф был частым гостем в особняке кардинала Отель-де-Роган.

— Об одном  случае, о котором упоминала кузина в письме, писали все газеты. Кажется, это был ужин со спиритическим сеансом. Вы что-то слышали об этом?

— Да, дорогая. Граф любил подобные сенсации, так как это делало его влиятельным и знаменитым. Действительно, газеты писали о странном ужине в доме графа Калиостро на  тринадцать персон. За одним столом сидели шесть знатных особ и шесть умерших известных личностей, одним из которых был Вольтер. Во главе стола тринадцатым по счету был сам граф. Он подчеркивал свою причастность сразу к двум мирам. Был как бы мостиком между ними.

— Ах, как же это загадочно! Все же, самой интригующей и непостижимой,  на мой взгляд, была кража ожерелья. Как удалось аферистке украсть его? Это тоже похоже на магию.

7. Кража ожерелья или все дело – в шляпе

Графиня, прищурившись от яркого солнца, прикрыла глаза полями соломенной шляпы «шутэ» с цветами и перьями. На секунду ее глаза сверкнули огненными искрами, прежде чем тень убора накрыла их. Пищурившись и слегка улыбаясь, она, наконец, ответила на вопрос баронессы.

— Никакой мистики, дорогая. Как всегда, все дело было в шляпе!

— Вы удивляете меня, графиня! В шляпе? Я требую немедленного рассказа, если Вам что-нибудь известно об этом событии. – Баронесса, с улыбкой изображая из себя разгневанную фурию, подскакивала от нетерпения. Графиня де Гоше, рассмеялась.

— Хорошо, хорошо, мой друг! Ничего особенного и уж точно – никаких причуд графа Калиостро в этом похищении не было. Аферистка, как Вы назвали Жанну де Ла Мотт, была фрейлиной королевы. Она просто была наблюдательна, умна и увидела возможность заработать. – Графиня на секунду задумалась, — а может быть, здесь кроется более глубокая причина, о которой мы не знаем. В любом случае, она использовала желание опального кардинала де Рогана быть полезным королеве и восстановить былую милость. Вероятно, де Ла Мотт  убедила тщеславного кардинала, симпатизировавшего ей, что это его шанс вернуться в Версаль. Она сказала, что уговорила королеву встретиться с ним наедине, и Ее Величество  назначила ему аудиенцию в Версальском саду, в знаменитой «Беседке Венеры». Как любой мужчина, мечтающий о еще более высокой карьере, он помчался туда, сломя голову.

—  А что же, шляпа? Не пойму, какую она сыграла роль?

— Не торопитесь, дорогая. Сейчас Вам все станет ясно. Дело в том, что предприимчивая графиня де Ла Мотт заметила сходство королевы со своей горничной. Да, да! Не морщите свой милый носик. Белокурая горничная Николь Леге была похожа на Марию-Антуанетту не только фигурой, но и лицом. Имея этот козырь, графиня обратилась к неизвестной, но талантливой модистке, попросив сделать для нее шляпу – точную копию королевской и принесла ей рисунок. Чтобы избежать сплетен, она рассказала модистке историю, что хочет преподнести убор в дар своей кузине, живущей в Лондоне. – Графиня перехватила напряженный взгляд  баронессы, и продолжила с загадочной улыбкой:

— Затем де Ла Мотт отрепетировала с горничной текст, одела ее в свое платье, напудрила ей волосы  и, конечно, прикрыла  лицо полями «королевской» шляпы.  Был вечер, королева говорила мало, но в конце встречи в беседке, разрешила приложиться к ручке, и кардинал был очарован. А мечты о Версале еще до этой встречи вскружили  кардиналу голову и не дали увидеть подвох.

— Как захватывающе! Со шляпой понятно, а в чем же была суть их свидания?

— Они заключили договор: кардинал помогает королеве купить ожерелье, созданное для бывшей фаворитки дю Барри, а она ему возвращает потерянные привилегии и вход в Версаль. Де Роган должен был купить украшение, а королева обещала расплатиться за него в течение двух лет. Жанна де Ла Мотт сыграла роль посредницы. Ведь все мы в этом мире играем свои роли. Она предупредила ювелиров, что придет покупатель от королевы, и они с радостью сделали Рогану скидку в двести тысяч ливров, условившись о выплате каждые полгода. Графиня получила свои проценты с обеих сторон — от кардинала и от ювелира Боемера, а «королева» — обещанное ожерелье.

— Таким образом, сорвав двойной куш!

— Нет, тройной! Вы забываете о самом ожерелье. Все это я услышала в коридорах Лувра и Версаля.

— Беспринципно, неблагородно, но умно придумано и смело, — отметила баронесса.

— Я тоже так считаю, — кивнула в знак солидарности ее попутчица и, покрутив наболдашник трости в виде головы утки против часовой стрелки, достала бутылочку с коньяком. Отпив глоток, объяснила баронессе, что так она изгоняет надвигающуюся мигрень.  

            Какое-то время дамы шли молча, время от времени коротко говоря лишь о домах, которые можно купить или снять. Их было немного. Селение было невелико. Графиня больше склонялась к дому у окраины. Как она утверждала, ей важно уединение.

— Только шум прибоя и крики чаек могут нарушать мой покой. Тишина полна музыки, Вы не считаете так, баронесса?

— Я больше люблю оперетту. Она дает возможность смеяться и оставляет прекрасное настроение. Здесь скука.

— Симфонию моря можно слушать часами. — в задумчивости ответила графиня, и, остановившись, повернулась в сторону стихии, любуясь блестящей синевой с бирюзовым отливом. – Когда-нибудь я стану водным простором, соленым теплым ветром, кромкой волны, целующей чьи-то ноги, — тихо произнесла она. 

Графиня де Гоше не сразу услышала извиняющийся голос своей спутницы.

— Простите, графиня, но мне не дает покоя еще один вопрос о Жанне де Ла Мотт. Вернее, ходят разные пересуды о смерти графини Ла Мотт. Вообще, была ее смерть на самом деле или она ее театрально обставила, чтобы избежать правосудия?

— А-а, вот Вы о чем, дорогая! Простите, залюбовалась видом. Да, конечно, она умерла, как и было записано в приходской Ломбардской церкви тысяча семьсот девяносто первого года. Священник зафиксировал трагическую смерть графини Жанны де Ла Мотт.

— От чего же она умерла?

— У нее было психическое расстройство. Когда двадцать второго августа в  дверь постучал кредитор ее мужа, она решила, что за ней пришел тайный французский агент, чтобы отправить в тюрьму. В припадке умопомешательства, она выбросилась из окна второго этажа и разбилась. Два дня графиня металась в бреду, крича от боли. Затем – умерла. В то время я жила в Лондоне. Узнав о случившемся, приняла участие  в похоронах. Двадцать шестого августа я шла за ее гробом, как ее приятельница. Ведь мы играли в карты в одних парижских салонах, встречались на балах и обе были фрейлинами королевы. У гроба были лишь самые близкие, еще слуги, кучер и повар.

— Да-а. Печальная история. Не знаю почему, но мне жаль графиню де Ла Мотт.

— Вот как? – Глаза рассказчицы на какое-то мгновение оживились и отобразили любопытство на ее умном и красивом лице. С интересом она посмотрела на баронессу, словно видела ее впервые.

— Жаль воровку, аферистку? Вы удивляете меня баронесса! – И она неожиданно звонко рассмеялась.

            Мария Александровна смутившись, замолчала и ее тонкие брови сползли к переносице.    

— О, дорогая, не принимайте мой смех на свой счет. Мне показалась смешной сама ситуация, но не Вы! Ваше отношение к дважды клейменой лилией графине лишь вызывает уважение и восторг.

— Ах, правда, Вы так считаете?

— Конечно! – И графиня де Гоше, приблизившись к уязвленной женщине, слегка дотронулась до ее руки.

            Конфликт был исчерпан, и дамы продолжили прогулку.

            Перед сном Мария Александровна села за свой секретер, достала чернила, стопку листов с личным гербом барона и стала писать письмо кузине в Лондон.

«…У нас гостит графиня де Гоше де Круа. При первой встречи она произвела странное впечатление. Не могу его объяснить. Старушка среднего роста, стройная, в суконном редингтоне… Седые волосы ее были прикрыты бархатным беретом с перьями; лицо нельзя сказать кроткое, но умное и приятное, украшалось живыми, блестящими глазами… Многие перешёптывались о её странностях, намекали, что в её судьбе есть что-то таинственное. Она это знала и молчала, не отрицая и не подтверждая догадок. Однако мне удалось вызвать ее на откровенный разговор, касающийся истории об ожерелье королевы, которая Вам известна, дорогая кузина. В ее рассказе есть несущественные детали, которые ставят меня в тупик. Рассказывая об этом деле, она словно все знала наверняка. Иногда, кажется, что графиня де Гоше слишком хорошо была знакома с Жанной де Ла Мотт».

            Вечером за чаем с мелиссой и разговором о вине, погоде, приобретении жилья и светских новостях, баронесса вдруг воскликнула, не сумев себя сдержать в рамках приличия.

— О, дорогая, наконец, я поняла, кого Вы мне напоминаете!- Александр Карлович и графиня с интересом посмотрели на нее.

— Элизабет де Валуа!

8. Две лилии и «Глупец»

            Графиня уехала через несколько дней. Вместо предполагаемых суток, она гостила в Судаке почти неделю.

            Барон де Боде, придя со службы и узнав, об отъезде графини, не высказал печали. Он лишь задал интересующий его вопрос: 

— Так на чем она уехала?

— На вороном скакуне арабской породы! Он стоял в нашей конюшне почти неделю, и графиня велела кормить его отборным овсом, – с упреком ответила его жена.

— Не заметил, дорогая. – С чувством вины ответил барон, и на этом разговор об отъезде графини был исчерпан.

            Прошло время, и в одном из писем кузине баронесса де Боде написала:

«5 апреля, 1826 год. Дорогая кузина! Помните, я писала Вам о странной старушке графине де Гоше де Круа? Я так же упомянула, что она напоминает мне Элизабет де Валуа. Так вот, эта дама скончалась 2 апреля этого года в своем домике в Старом Крыму. Она так и не успела купить у нас виноградники и переехать в Судак. Ее вороной жеребец споткнулся на горной тропинке, где она любила гулять и старая дама упала с седла. Явно цыгане, которых четверть от всего населения в Эски-Кырым, сглазили ее чистокровного скакуна. Предчувствуя свою смерть, графиня со стоном от боли, по словам ее служанки, сожгла какие-то документы и приняла ванну. Она надела чистую сорочку и приказала служанке после ее смерти не переодевать ее и не омывать.

После этого она отдала распоряжения, касательно своих похорон, привела в порядок архив, легла и… тихо умерла. Как святая. Однако служанка – набожная христианка, посоветовавшись с батюшкой, все же решила похоронить свою госпожу по всем христианским обычаям. Когда графиню раздели для омывания, на ее плече и груди красовались два воровских клейма – две лилии. Теперь Вы понимаете, почему я сразу поняла, что ее лицо мне кого-то напоминает? Графиня де Гоше оказалась той самой аферисткой в шляпе – графиней де Ла Мотт! Урожденная де Люз де Сен-Реми де Валуа, она была родственницей королевского дома Валуа через побочного сына Генриха II — Анри де Сен-Реми, от любовной связи короля с Николь де Савеньи. Выйдя замуж за графа Николя де Ла Мотт, приобрела его фамилию.

Похоронили высокую особу королевского французского Дома здесь же, в Эски-Кырым, на армянском кладбище, в центре  которого возвышается древняя церковь Сурб Аствацацин — Святой Богородицы. Однако самое интересное, дорогая, началось после смерти загадочной графини. Я знаю это наверняка от своего мужа, а ему по секрету рассказал секретарь губернатора таврического  Д. В. Нарышкина, который лично контролировал назначенное следствие по делу графини самим императором Николаем I. Им были так же назначены по этому делу А. Ф. Беккендорф, граф Пален, барон И. И. Дибич и Нарышкин, о котором я уже упомянула.

Сразу после смерти графини, прибыл нарочный с предписанием начальника штаба Его Величества  Дибича: по высочайшему повелению надлежало изъять из вещей покойной тёмно-синюю шкатулку. Именно эту шкатулку возила с собой графиня, никогда  с ней не расставаясь в кожаном ридикюле. Я видела эту красивую вещицу в ее руках, когда она гостила у нас.

В соответствии с этим распоряжением в канцелярии таврического губернатора даже открыли дело «Об отыскании в имуществе графини Гоше тёмно-синей шкатулки» (!). Шкатулку нашли. Там оказались лишь карты Таро, которые видела я. Но самое интересное, что графиня, предвидя подобный интерес к ее личным вещам, положила сверху карту «Глупец». Даже после своей смерти она над всеми посмеялась, а бриллианты так и не были найдены».

            Специально созданная комиссия из влиятельных лиц, ученых-историков, а так же  французское историческое общество подтвердили, что похороненная в Крыму графиня де Гоше де Круа и графиня де Ла Мотт де Валуа – одна и та же личность.

Прошло время и армянское кладбище снесли вместе с древним храмом Богородицы. На его месте разбили персиковый сад, где пели птицы невиданной красоты. Мраморные плиты, кресты и прекрасные памятники, жители использовали для строившихся домов и террас. В советское время вырубили и сад, а на его месте построили торговый рынок, и народ топтал ногами кости погребеных.

На нынешней территории Артека, экскурсанты показывают туристам маленький белый дом, оплетенный хмелем и плющом, где когда-то жила графиня-контрабандистка и пугают ее призраком. Они рассказывают небылицы о привидении Белой Дамы, стерегущей свои бриллианты.

 Возможно, плита с надписью, посвященной графине де Ла Мот де Валуа, когда-нибудь еще всплывет из небытия, но навряд ли это относится к бриллиантам из королевского ожерелья, надежно осевших в сейфах толстосумов мира.

Киев. 22.02.2018

Светлана Сорокина

Художник Tomas Gainsborough «Portrait of a Lady in Blue» (Жанна де Ламотт)